Три безумия Его Высочества — Katekyo Hitman Reborn! Персонажи: Бельфегор/Маммон (мемуары/воображение), Бельфегор/Фран Рейтинг: PG-13 Жанры: Романтика, Ангст, Психология Размер: Драббл, 1 страничка Кол-во частей: 1 Со стороны это было похоже на очередной приступ тоталитарно-маниакального безумия. Вот поэтому никто не присваивал произошедшему огромного значения; погибель – то, что любой из их привык созидать и творить своими руками, а Царевич… А Царевич всегда был похож на человека, стопроцентно сплетенного из тонких ниточек сумасшествия. От его жертв никогда не оставалось чего-либо людского – одно только кровавое месиво, что и людьми то именовать нереально. В одержимости Бельфегора было уверено абсолютное большая часть, меньшинство же не задавалось вопросом о состоянии Его Высочества, так как находило это неинтересным и ненадобным. Никто так и не заглянул в самую сущность сущности его существа. В некий определенный момент сам Белл был готов поверить в то, что здравый смысл покинул его, так как безумие, казалось, можно потрогать, так осязаемым и реальным оно стало. В спальне Маммона пахло гибелью и владельцем. Понимаете, таковой чуть уловимый, смешанный запах человека: его кожи, волос, туалетной воды. И отчего-то сахаром. Лишь на языке не таяло и гортань горечью обжигало. Царевич, после еще одного задания, мог целыми деньками валяться на постели Аркобалено, уткнувшись носом в подушку, и вспоминать, воображать, грезить. Он представлял, как дверь комнаты медлительно раскрывается, а на ее пороге стоит Маммон, что-то недовольно бурчащий для себя под нос о глуповатых царевичах и падении курса южноамериканского бакса, а Его Высочество в уме подсчитывает, во сколько ему обойдутся очередные посиделки на чужой кровати. Обычно на этом фантазии Бельфегора заканчивались, так как Царевич, обняв подушку окаянного малыша, расслаблялся, и волны сна подхватывали его, закутали в теплые объятия и, хоть и на короткий срок, уносили подальше от эмоций, мыслей и вещественного мира. А позже появился мальчик с колдовскими очами. Зеленоватыми, как листва сначала мая, но не теплыми, нет. Колющимися, как будто шипы, и безразличными, как лед. Привлекательными и отталкивающими сразу. И безумие Царевича вышло на новый, абсурдно-высокохудожественный уровень. Поначалу иллюзиониста хотелось уничтожить. Либо сделать, до омерзения к себе, больно. Чтоб ужаснулся, ушел, высвободил место Маммона и оставил его, Царевича, мысли. Только вот у мальчишки оказался высочайший болевой порог, острый разум и язык без костей. А еще в самой глубине той магической зелени глаз, если приглядеться, обнаруживалось что-то живое. Сердечко Царевича подозрительно екало, и сумасшествие отпускало. Больше не хотелось грезить о несбыточном, хотелось к мальчику-лягушонку – издеваться, пробовать вывести из равновесия, а позже целовать-целовать-целовать. Прижимать прочно к для себя, утыкаться носом куда-то в ключицу и слушать чужое сбивчивое дыхание. Безумие Царевича получило милый, рачительный колер.
|